Вы здесь

Виктор ГОРШКОВ:

«Всегда жил по правде: в армии, в школе, на пасеке»

Он двадцать лет жизни посвятил военному делу, а потом открыл в себе талант преподавателя. Побывал практически в каждом уголке страны, но все равно осел в родном Минусинске. А еще, чем бы он ни занимался, где бы ни жил, всегда разводил пчел. Знакомьтесь: капитан военно-воздушных сил в запасе, педагог и пчеловод Виктор Петрович ГОРШКОВ.

 

– Виктор Петрович, вы сразу после школы поступили в военное училище…

– У нас была очень хорошая семья: мама – заслуженный учитель, папа – рабочий. За всю жизнь ни разу не слышал, чтобы отец прикрикнул на мать или еще как-то обидел. Родители вырастили трех сыновей, все стали военными, я – средний.

Брат двоюродный Борис – офицер. Как приедет в гости, посмотришь на него, на форму его красивую, выправку, разговоры, и поневоле захочешь соответствовать. Я, честно говоря, оболтусом рос, несмотря на светлую голову, как говорили учителя. Ни в какой институт не хотел поступать, все смеялся: стану военным, буду мазурку по паркету танцевать!

– И как вам мазурка?

– Начать с того, что с первых же дней учебы в Ачинском авиационном училище засыпался двойками – физики-то у нас в селе не было, а геометрия, алгебра легко давались, на них сильно и не налегал. А гонору было! Всегда первым вызывался к доске… Потом от командира взвода после занятий двоечники получали дополнительные «уроки» – кросс на 5 км, не уложились вовремя – еще 3 км, а потом и со взводом на тренировке еще километр. Только когда встал вопрос об отчислении, взялся за ум. После отбоя отлеживался, не шевелясь, в течение часа – чтобы старшина не стал весь взвод на «взлет-посадку» (подъем-отбой) тренировать, а когда тот засыпал, учил при свете синей лампочки на центральном проходе. Так и выправил учебу.

– За годы службы пришлось поколесить по стране?

– Да, но первое место службы – Венгрия, 5-й гвардейский ордена Богдана Хмельницкого ордена Суворова 2 степени Краснознаменный Берлинский полк, 1-я эскадрилья. Фильм «В бой идут одни старики» снят по событиям, которые имели место в этом полку: 24 Героя Советского Союза, двое из них дважды – Бобков и Зайцев. Я, будучи лейтенантом, носил знамя этого полка. До сих пор храню погоны с отметиной от древка. Моя эскадрилья была со спецвооружением. Начнись война – наша задача была экипировать самолет спецоружием и отправить в один конец. Остальные две эскадрильи должны были прикрывать нашу.

Пять лет отслужил на озере Балатон. Прекрасные места, виноград растет – больше наших ранеток, абрикос надкусишь – сок так и брызжет! Потом были Дальний Восток, Германия. За годы службы, пожалуй, не был только в Прибалтике и Санкт-Петербурге, а так весь Советский Союз объездил. Исполнял обязанности заместителя командира эскадрильи по инженерно-авиационной службе, отвечал за рабочее состояние боевых самолетов.

– Чисто женский вопрос: зачем столько сил и средств тратить на армию, если страна ни с кем не воюет?

– Может, потому и не воюет, что наша армия всегда наготове? Помню, однажды в воскресенье пошли в баню с сослуживцами. Вдруг – тревога. Мы, в мыле, на аэродром. Оказывается, один из американских авианосцев близко подошел к нашим территориальным водам. Если бы он пересек границу, эскадрилья должна была бы тут же подняться в воздух. Поэтому мы должны были вооружить эскадрилью ракетами, бомбами за считаные минуты. Но самолеты так и не взлетели. В готовности сутки просидели, пока авианосец не отошел от границы.

Были еще и самолеты-разведчики, у них высота – 30 километров, у нашего МИГ-23 – 18 км, но при максимальном разгоне можно ракетой достать. Так этот самолет-разведчик мог до восьми часов болтаться в воздухе, ходить вдоль нашей границы. Вот наши и «пасли» его – два взлетают, два садятся, мы их снова готовим, заправляем, потом те два садятся, эти взлетают, и так по кругу… И летчикам тяжело, и наземникам, нам, технарям.

– В гражданских авиакатастрофах чаще виноват человек, чем железо, а у военных?

– По-всякому бывало. В Мары у нас весь полк чуть жизни не лишился. Командир базы отрабатывал пилотаж в воздухе над аэродромом на МИГ-23УБ. Я как раз контролировал, как лейтенант и прапорщик заправляли самолет. Рядом летчик сидел, смотрел в небо и комментировал полет: «Петлю делает, бочку, плоский штопор… бежим!» Смотрим вверх, а самолет как лист осенний планирует на землю… Я никогда раньше не молился, матершинник был ужасный, особенно когда подчиненные допекут. А тут взмолился, мол, и сына-то толком не успел повидать, а уже смерть пришла. На аэродроме-то самолеты с боевым вооружением, а он падает прямо на них. Кто-то побежал с аэродрома, а куда бежать? Кругом пустыня, не спрятаться. Даже не знаю, зачем, но затолкал ребят своих в нишу самолета, куда шасси убираются. И представьте, как повезло: от места, где мы стояли, самолет упал в 55 шагах, причем упал за арык и не взорвался! Это уже чудо! Второе – при ударе пушка на самолете обычно начинает стрелять и косит все по кругу, разворачиваясь от каждого выстрела. А ее, оказывается, сняли перед пилотажем. И третье – керосин не по аэродрому разлился, а по полю, где хлопок рос. Летчики катапультировались. В общем, обошлось.

Бывало, что и после собственного выстрела самолет падал. Летчик, боясь промахнуться по самолету-беспилотнику, подошел к нему слишком близко перед выстрелом. И не успел уйти от осколков, их засосало в турбину, двигатель заглох, пришлось катапультироваться, самолет бросить…

Воевать самому не пришлось, но с отголосками войны довелось столкнуться.

– ?

– В Германии, на любимом аэродроме Геринга – Альтислагере. Я четыре года там прослужил, там же у нас и дочка родилась. Нас, четыре семьи офицеров, заселили в бывший двухэтажный особняк Геринга. Я по утрам пил кофе на том балконе, где Геринг парады принимал. Наверху – свастика, чем только не закрашивали, как только молотками не долбили, свастика все равно проступала.

Помню, однажды утром на кухне подошел к окну – а это с другой стороны, где в нескольких метрах от особняка начинался лес. Снежок выпал, кругом все бело, а от дома к лесу – полоска метра два в ширину, без снега. Значит, ход подземный! Все молотками обстукали в подвалах, так и не нашли ход. Думаю, Геринг этим путем спасался при бомбежке аэродрома.

– Но как и когда вы стали педагогом?

– Я вышел в отставку 7 декабря 1993 года, в 36 лет. Решили жить в Минусинске, рядом с родней. Пробовал себя и на телестудии «Резонанс», благо, из Германии с хорошей видеокамерой приехал, потом в газете работал, выпускали телепередачу «30 минут». Но когда предложили вести уроки труда у мальчишек в школе № 6, согласился. В армии так не боялся, как на первом уроке. Но дело пошло, в итоге самые хулиганистые стали лучшими друзьями.

– И в чем ваш педагогический секрет?

– Мальчишкам же что нужно? Понятные правила! У меня было правило трех замечаний. Потому как считаю, что один раз – случайность, второй раз – совпадение, а третий раз – система. И так во всем. Пацаны обожали работать на станках, а не писать теорию. Поэтому я давал 15 минут теоретических знаний, в остальное время каждый получал доступ к станку. Если же мне пришлось сделать три замечания по дисциплине, все знали – два урока будем изучать теорию, ни к станкам, ни к инструментам никого не допущу. А еще… Никогда никого не гнал из кабинета после уроков, вот ребята и стали приходить – что-то выточить для дома, для продажи, на карманные расходы заработать. Приходилось и от наркотиков отваживать в 90-е годы, и со «счетчиков» снимать, на которые их подсаживали те, кто продавал наркотики. Родители нередко обращались, просили приглядеть за пацанами в школе, научить уму-разуму.

Потом ОБЖ стал преподавать, а когда открылся Норильский кадетский корпус, пошел туда командиром роты пятиклассников. Вот там сложно было: в армии своя педагогика была, там неподчинение строго каралось. А тут еще совсем дети – ни постираться, ни подшиться, ни помыться сами не умеют. И через колено ломать нельзя, к каждому свой подход надо найти. Хорошо, замполитом у меня был Александр Иннокентьевич Попов, бывший директор школы, начальник гороно. Он помогал и в плане педагогики, и в плане работы с офицерами. После смерти Александра Лебедя, вдохновителя НКК, я ушел. Думал, всё, завязал с педагогикой. Но судьба сложилась иначе. Не только не завязал, но еще и коррекционной педагогикой увлекся: работал в школе № 15, школе глухих детей, школе № 8.

– Это не каждому по силам. Интересно, в чем вы увидели сложность?

– Сложность для меня была одна – бумажная работа: составление поурочных планов и т.п. А с детьми, неважно, есть у них отклонения в развитии или нет, всегда работал с удовольствием. Да, им тяжело, у них и голова может разболеться, и эмоции неконтролируемые могут проявиться. Отделить эмоции от человека не каждому удается, вот некоторые и чураются не таких, как все.

Я не боялся им доверять, и у них получалось. Под моим контролем, но ведь получалось же! Мы и слесарным делом занимались, и резьбой по дереву. На дистанционных конкурсах ребята дважды первые места с резными шкатулками занимали. На токарных станках работали, некоторых и к станку по металлу допускал, болты вытачивать. Может, они в этом и нашли себя, на хлеб с маслом теперь всегда заработают – не все же время на пособие жить. А насчет болезни я вам так скажу – некоторых и без патологии к станку подпустить страшно, настолько бестолковые.

– Интересно, как вы своих детей воспитывали?

– В основном, конечно, с детьми была Ольга, жена. Ей вообще было непросто: мотаться с двумя маленькими детьми по гарнизонам, и всё – без слова упрека. Я же старался обеспечить их всем необходимым, потому-то еще на Дальнем Востоке занялся пчеловодством. Пожалуй, единственный офицер Военно-воздушных сил, у кого пасека во время службы была. И все свободное от службы, а потом и от школы время проводил на пасеке. Мой наставник, Иван Митрофанович, даже дрыном меня гонял, когда я из-за учений долго не мог приехать на пасеку – мол, пчелам внимание нужно, а ты на учениях прохлаждаешься! И дети были со мной на пасеке с пяти лет, старались помогать во всем. Может, на нас смотрели – жена всегда в работе, я тоже, стыдно было лодырничать.

Сейчас дочь третье высшее образование получает, сын – майор юстиции. А я, заработав и грыжи, и протрузии позвоночника – попробуй-ка, потаскай ульи, – все еще держу пасеку, помогаю детям, считай, за счет меда и образование им дали.

– Получается, вы уже больше 40 лет дружите с пчелами. Значит, знаете, какие «неправильные» пчелы несут «неправильный» мед?

– Пчелы? Скорее, люди. Однажды даже заспорил с одним из продавцов, у которого на прилавке было 15-20 сортов меда: боярышниковый, лавандовый и т.д. Начал мне рассказывать, что мед с пасеки на Алтае, где выращивают боярышник для лекарственных настоек. А я-то знаю, что даже с пышно цветущих плодовых садов пчелы берут всего лишь 15-20 килограммов с гектара – и это за все время цветения. Поля одуванчиковые дают от 70 до 150 кг с гектара, эспарцет – 200 кг, донник и осот – 400 кг с гектара, а обычная трава «синяк» – до 900 кг за время цветения.

Учитывая потребность самих пчел в нектаре, чтобы остался мед для себя, даже на гектар донника можно разместить максимум четыре пчелосемьи, а еще эффективнее – две. А боярышник цветет от силы неделю, и дает не больше 10 кг с гектара! Откуда взяться боярышниковому меду? Но многие этого не знают и покупают этот жидкий суррогат сахарный с ароматическими добавками.

У меня же с пчелами только одно соглашение: 10 месяцев я на них работаю, 2 месяца – они на меня: что принесут, то я и продаю. «Живи по правде, сынок», – учил меня отец-фронтовик, так и я своих детей учу.

Елена ВЕРНЕР

Оставить комментарий

Комментарии